In a Nutshell

 

 

Форма Пустоты и Пустота Формы

 

-         Вот и всё, – сказал Чапаев. – Этого мира больше нет.

 

-         Чёрт, – сказал я, – там ведь папиросы остались…  Послушайте!  А как же шофёр?

 

Чапаев вздрогнул и испуганно поглядел сначала на меня, а потом на Анну.

 

-         Чёрт возьми, – сказал он, – а я про него забыл… А ты, Анна, что же не сказала?

 

Анна развела руками.  В этом жесте не было ни капли искреннего чувства, и я подумал, что она, несмотря на всю свою красоту, вряд ли сумела бы стать актрисой.

 

-         Нет, – сказал я, – тут что-то не так.  Где шофёр?

 

-         Чапаев, – сказала Анна, – я больше не могу.  Разбирайтесь сами.

 

Чапаев вздохнул и подкрутил усы.

 

-         Успокойся, Петька.  Никакого шофёра на самом деле не было.  Ну ты же знаешь, есть такие бумажки с особой печатью, прилепляешь на бревно, и …

 

-         А, – сказал я, – так это голем был.  Понятно.  Не надо меня только полным идиотом считать, хорошо?  Я давно заметил, что он странный.  Однако, Чапаев, с такими талантами вы могли бы сделать в Петербурге неплохую карьеру.

 

-         Чего я не видел в твоём Петербурге, – сказал Чапаев.

 

-         Стойте, а Котовский? – спросил я в волнении. – Он что, тоже исчез?

 

-         Поскольку его никогда не существовало, – сказал Чапаев, – на этот вопрос довольно сложно ответить.  Но если тебя по-человечески волнует его судьба, то не тревожься.  Уверяю тебя, что Котовский, точно так же, как ты и я, в силах создать свою собственную вселенную.

 

-         А мы в ней будем присутствовать?

 

Чапаев задумался.

 

-         Интересный вопрос, – сказал он. – Мне бы такой никогда не пришёл в голову.  Возможно, что и будем, но в каком качестве – не берусь судить.  Откуда мне знать, какой мир создаст Котовский в своем Париже.  Или, правильнее сказать, какой Париж создаст Котовский в своём мире.

 

-         Ну вот, – сказал я, – опять софистика.

 

Повернувшись, я пошёл к краю площадки.  Но до самого края дойти не сумел – когда до границы земляного круга осталась пара метров, у меня закружилась голова, и я с размаху сел на землю.

 

-         Вам плохо? – спросила Анна.

 

-         Мне замечательно, – ответил я, – но что мы тут будем делать? Жить втроём?

 

-         Эх, Петька, – сказал Чапаев, – объясняешь тебе, объясняешь.  Любая форма это пустота.  Но что это значит?

 

-         Что?

 

-         А то значит, что пустота – это любая форма.  Закрой глаза.  А теперь открой.

 

Не знаю, как описать словами эту секунду.

 

То, что я увидел, было подобием светящегося всеми цветами радуги потока, неизмеримо широкой реки, начинавшейся где-то в бесконечности и уходящей в такую же бесконечность.  Она простиралась вокруг нашего острова во все стороны насколько хватало зрения, но всё же это было не море, а именно река, поток, потому что у него было явственно заметное течение.  Свет, которым он заливал нас троих, был очень ярким, но в нём не было ничего ослепляющего или страшного, потому что он в то же самое время был милостью, счастьем и любовью бесконечной силы – собственно говоря, эти три слова, опохабленные литературой и искусством, совершенно не в состоянии ничего передать.  Просто глядеть на эти постоянно возникающие разноцветные огни и искры было уже достаточно, потому что всё, о чём я только мог подумать или мечтать, было частью этого радужного потока, а ещё точнее – этот радужный поток и был всем тем, что я только мог подумать или испытать, всем тем, что только могло быть или не быть, – и он, я это знал наверное, не был чем-то отличным от меня.  Он был мною, а я был им.  Я всегда был им, и больше ничем.

 

-         Что это? – спросил я.

 

-         Ничего, – ответил Чапаев.

 

-         Да нет, я не в том смысле, – сказал я. – Как это называется?

 

-         По-разному, – ответил Чапаев. – Я называю его условной рекой абсолютной любви.  Если сокращенно – Урал.  Мы то становимся им, то принимаем формы, но на самом деле нет ни форм, на нас, ни даже Урала.  Поэтому и говорят – мы, формы, Урал.

 

-         Но зачем мы это делаем?

 

Чапаев пожал плечами.

 

-         Не знаю.

 

-         А если по-человечески? – спросил я.

 

-         Надо же чем-то занять себя в этой вечности, – сказал он. – Ну вот мы и пытаемся переплыть Урал, которого на самом деле нет.  Не бойся, Петька, ныряй!

 

-         А я смогу вынырнуть?

 

Чапаев смерил меня взглядом с ног до головы.

 

-         Так ведь смог же, – сказал он. – Раз тут стоишь.

 

-         А я буду опять собой?

 

-         Петька, – сказал Чапаев, – ну как ты можешь не быть собой, когда ты и есть абсолютно всё, что только может быть?

 

Он хотел сказать что-то ещё, но тут Анна, докурив свою папироску, бросила её на землю, аккуратно загасила её ногой, и, даже не посмотрев на нас, разбежалась и бросилась в поток.

 

-         Вот так, – сказал Чапаев. – Правильно.  Чем лясы точить.

 

Глядя на меня с предательской улыбкой, он начал пятиться спиной к краю площадки.

 

-         Чапаев, – испуганно сказал я, – подождите.  Вы не можете так меня бросить.  Вы должны хотя бы объяснить…

 

Но было уже поздно.  Земля под его каблуками осыпалась, он потерял равновесие и, раскинув руки, упал спиной в радужное сияние – совсем как вода , оно раздалось на миг в стороны, потом сомкнулось над ним, и я остался один.

 

Несколько минут я оцепенело смотрел на место, где исчез Чапаев,  Потом я понял, что страшно устал.  Я сгрёб разбросанное по площадке сено в одну кучу, лёг на него и уставился в невыразимо высокое серое небо.

 

Мне вдруг пришло в голову,.  что с начала времён я просто лежу на берегу Урала и вижу сменяющие друг друга сны, опять и опять просыпаясь здесь же.  Но если это действительно так, подумал я, то на что я тратил свою жизнь?  Литература, искусство – всё это были суетливые мошки, летавшие над последней во вселенной охапкой сена.  Кто, подумал я, кто прочтёт описание моих снов?  Я поглядел на гладь Урала, уходящую со всех сторон в бесконечность.  Ручка, блокнот и все те, кто мог читать оставленные на бумаге знаки, были сейчас разноцветными искрами и огнями, которые появлялись, исчезали и появлялись вновь.  Неужели, подумал я, я так и засну опять на этом берегу?

 

Не оставив себе ни секунды на раздумья, я вскочил на ноги, разбежался и бросился в Урал.

 

Я не почувствовал почти ничего – просто теперь он был со всех сторон, и поэтому никаких сторон уже не было.  Я увидел то место, где начинался этот поток, – и сразу понял, что это и есть мой настоящий дом.  Словно подхваченная ветром снежинка, я понёсся к этой точке.  Сначала моё движение было легким и невесомым, а потом произошло что-то странное – мне стало казаться, что непонятное трение тянет назад мои голени и локти, и моё движение замедляется.  А как только оно замедлилось, окружавшее меня сияние стало меркнуть, и в момент, когда я остановился совсем, свет сменился тусклой полутьмой, источником которой, как я вдруг понял, была горевшая под потолком электрическая лампа.

 

Мои руки и ноги были пристёгнуты ремнями к креслу, а голова лежала на маленькой клеёнчатой подушке.

 

Откуда-то из полутьмы выплыли жирные губы Тимура Тимуровича, приблизились в моему лбу  и припали к нему в долгом влажном поцелуе.

 

- Полный катарсис, – сказал он.  – Поздравляю.

Rate this post: Email this post:

Posted on September 22nd, 2009 under Literature, Russian, Цитаты и Мысли (Умные и неумные) • Tags: "Chapaev and Pustota", Quotes, Victor Pelevin, вечность, вселенная, галлюцинации, любовь, психиатрия, пустота, софистика, форма. • • RSS 2.0 feed • Leave a response, or trackback