Source: http://www.topnews.in/files/Universe-Work.jpg

Виктор Пелевин «Т», page 157

Эта мысль привела его в себя.  В вечности всё было по-прежнему.

«Вот ещё раз так нырну, – понял Т., – и никогда не вынырну… И на этом всё?  Неужели я просто возник на мгновение из серого сумрака, чтобы опять раствориться в нём без следа?  И обещание чуда и счастья, которое было в небе, в листьях, в солнце –всё ложь?  Нет, не может быть…  Думать!  О чём угодно…  Кстати, выясняются интересные вещи.  Главные вопросы современности вовсе не «что делать?» и «кто виноват?».  Они совсем другие – «где я?» и «кто здесь?».  И в любой жизни рано или поздно наступает момент, когда это больше невозможно от себя скрывать.  Но когда это наконец доходит, общественности уже ничего не объяснишь…»

Даже самая короткая остановка в мышлении была жуткой, потому что сознание начинало исчезать.  Как выяснилось, оно было чем-то вроде напряжения между полюсами магнита: для его существования нужна была мысль и тот, кто её думает, иначе сознавать было нечего и некому. Поэтому, чтобы сознание не исчезло, следовало постоянно его расчёсывать, заново создавая весь магнит.

«Недаром, – подумал Т., – в мире столько суеты.  Именно этим люди и занимаются – постоянно расчёсывают себя и так называемую вселенную, чтобы не пропасть безо всякого следа.  Граблями, телескопами, чем угодно.  Прячутся от вечности, в которую не пронести ни крупицы того, чем мы когда-то были… А вот русский крестьянин не размышляет о загробном, а спокойно обустраивается в настоящем.  И не надо искать ничего сверх простого народного разумения, ибо оно спасает от бездны.  Когда умирает мужик, в бездну падать просто нечему.  Это и есть единственное спасение, которое бывает.  А вот жизнь, посвящённая умствованию, как раз создаёт того, кто с ужасом в бездну рушится, не имея ни малейшего шанса, потому что какой тут, спрашивается, можеть быть шанс?  Пока сохраняется тот, кто входит, оставь надежду, всяк сюда входящий…  Верно сказано – будьте как дети.  Ибо дети в подобных обстоятельствах никуда не падают – они сами бездна…»

Ум, лишённый опоры на органы чувств и предоставленный сам себе, оказался чем-то вроде листа бумаги, стремящегося повернуться к вечности под таким углом, чтобы вся его площадь исчезла, стянувшись в неощутимо тонкую линию.

«И сразу видно, – испуганно думал Т., – что никакого мыслителя за этими спазмами нет, а все спирали колеблющихся умопосторений – просто жульническая попытка заставить существовать то, чего на самом деле никогда не было.  Мало того, что не было и нет, ему даже и взяться неоткуда.  Однако, хоть попытка совершенно жульническая, он всё же какое-то время работала…  Вот это и была жизнь.»

О политкорректности

С этим сложно.  Есть реверансы в сторону негров – в одном месте почему-то не прямые, а аллегорические, на примере белых и цветных кошек и, как уже было сказано, непоследовательные феминистические идеи.  Одна из героинь восхищается мисс Найтингель, «любимицей» всей Англии – и ничего, что она была «ангелом-утешителем в английских госпиталях Крыма и Сутари», то есть во вражеской армии.  Это очень благородно.  Но зато есть вопиющий антикитайский пассаж.  Начинается он с безграмотной посылки о том, что «между европейцами несравненно больше разнообразия, чем между китайцами», а потом доходит до откровенно фашистких высказываний про то, что «самый жестокий европеец очень кроток, самый трусливый очень храбр, самый сладострастный очень нравствен (противопоставление весьма характерное – В.С.) перед китайцем».  Интересно, переводили это в Китае?

О необыкновенном человеке

Когда мы в школе проходили «Что делать?», учительница задала нам минималисткую контрольную: нужно было написать одно слово, какая профессия была у Рахметова.  Я долго думал, потом написал «помещик».  Надо было, конечно, «революционер».  Я считаю, что всё-таки был тогда прав:  про револющионную деятельность Рахметова не сказано даже с оговорками, сказано про то, как он ставил перед собой идиотские препятствия и зачем-то героически их преодолевал.  А помещик был самый несомненный, и спонсор к тому же (у него были личные стипендиаты в провинциальных университетах).  Но тогда не было ещё такого слова.  А вообще – трудно представить себе боле зловещую фигуру.  Утешает только то, что у Чернышевского она совершенно опереточная.

О том, что делать?

«Что делать?» – один из немногих хрестоматийных русских романов, нелепости которого, как стилистические, так и идейные, видны как на ладони.  Это делает его идеальным материалом для школьной программы: такие произведения в нежном возрасте легко и приятно громить, а в этом процессе учиться анализировать и размышлять.  А научившись, можно вернуться к роману и увидеть, что он не так-то прост, что в нём есть психологизм, доходящий едва ли не до психоанализа, и какая-то писательская бравада, поднимающаяся иногда до взаправдашнего художественного бесстрашия.  Так что – читать.  Какой ещё может быть ответ?

Об эмансипации

У автора явно нет устоявшегося мнения на этот счёт.  То он говорит, что «у мужчины мыслительная способность … от природы сильнее», то – что «в жизни больше встречается женщин, чем мужчин, умных от природы»; то и другое, как кажется одинаково искренне.  Непоследовательность проявляется особенно ярко, когда Вера Павловна решает учиться медицине и даже делает на этом поприще первые неуверенные шаги.  Но куда потом девается доктор Кирсанова, женщина-врач – неизвестно.  Похоже, доктор Куинн из неё так и не выходит; разве что Скарлетт О’Хара со швейной мастерской вместо лесопилки.

О сексе

Про это говорят все герои романа, от самых неприятных («Я, как человек положительный, интересуюсь более существенным.  Я рассматривал её бюст».  Золотые слова.) до самых возвышенных.  Есть какая-то грустная, очень русская ирония в том, свободу любви и половой жизни отстаивают люди, по натуре своей асексуальные.  У Веры Павловны с этим, конечно, всё в порядке, она только скована условностями эпохи и поэтому сублимирует секс в патологическую любовь к сливкам; но её передовые, развитые мужья ведут себя как полные извращенцы, каковыми, впрочем, и являются.  Обидно.

Об алюминии

Четвёртый сон Веры Павловны представляли то вдохновенной картиной будущего, то бредом недалёкого разночинца.  «Великолепная сервировка.  Всё алюминий и хрусталь».  Но мы же не можем требовать достоверности от картин будущего, это выше человеческих сил.  Вспомните фантастические фильмы 50 – 70 годов, со сверххарактерными причёсками и покроем костюмов.  Чернышевский, конечно, не Свифт, который чего только не предсказал; но есть же и у него про генную инженерию («Неужели это пшеница? Кто ж видел такие колосья? Кто ж видел такие зёрна?») и, самое удивительное, про государство Израиль.  В моем издании (1962 г.) к подробному описанию географической местности, куда автор поместил Новую Россию, стоит стыдливая сноска: «Речь идёт об Аравийской пустыне».  Ничего подобного, конечно: речь идёт о пустыне Негев и Синайском полуострове.  Это видно при сравнении текста с любой картой.  «С каждым годом люди, вы, русские, всё дальше отодвигаете границу пустыни на юг.  Другие работают в других странах: всем и много места, и довольно работы, и просторно, и обильно».  По крайней мере это пророчество сбылось, пусть и частично.

(продолжение следует)

Н.Г. Чернышевский. Что делать?

статья Виктора Сонькина

была опубликована в «Русском журнале» 12 мая 2000 года.

О том чего в этой заметке не будет

Не будет издевательств над стилем сочинителя.  Хватит уже, наиздевались.  Всё это есть – и периоды, из которых не выбраться, и «долго они щупали бока одному из себя».  Всё правда, Фёдор Константинович.  Ну сказал же автор – «У меня нет ни тени художественного таланта.  Я даже и языком-то владею плохо.»  Какая разница, что кокетничал.  Отстаньте.

О художественном таланте

Нет, всё-таки скажем несколько слов и об этом – но только в защиту Чернышевского.  Он настолько не связан литературными условностями – не по литературной смелости, а по безнадёжности – что иногда попадаются у него странные и неожиданные прорывы, которых тогдашние читатели, вероятно, не замечали.  «Что и требовалось доказать: o-e-a-a-a-dum, как говорится по-латине.  Как говорится по-латине, «что и требовалось доказать», Вера Павловна не может расслышать».  Или ещё сильнее: «Кирсанов сидел, рассматривая свои пальцы, будто каждый из них – отвлечённая гипотеза».  Особенно пестрит такими перлами общение автора с «проницательным читателем».  «Но я торопливо хватаю первое, удобное для моей цели, что попалось под руку, – попалась салфетка, потому что я, переписав письмо отставного студента, сел завтракать, – итак, я схватываю салфетку и затыкаю ему рот».  Или – «я уж вижу, что до невозможности компрометирую Веру Павловну, вероятно проница…».  На этом главка обрывается.  По-моему, совсем неплохо.  Не говоря уже про обильное использование внутреннего монолога, неуклюжего, но вполне настоящего.  А одна из самых запоминающихся вспышек вынесена в скобки и к сюжету не имеет отношения.  Один из героев вспоминает картину из своей гусарской жизни: берейтор Захарченко говорит штаб-ротмистру Волынову: «Этого-то вислоухого привели мне объезжать, ваше благородие? Зазорно мне на него садиться-то».  А за полстраницы «Захарченко сидит на «Громобое»… и «Громобой» хорошо вытанцовывает под Захарченкой, только губы у «Громобоя» сильно порваны, в кровь».

О любви к цифрам

Чернышевский чрезвычайно любит цифры – не всякие, а те, которые обозначают денежные суммы.  Арифметически-финансовыми выкладками буквально пестрят некоторые страницы романа.  Это наверняка так проявляется тайная любовь, свойственная людям гуманитарного склада, к магии простых математических действий.  Но если столбцы с подсчётом сил нет даже просматривать, то в случаях попроще это выглядит трогательно и превращается в художественный приём.  «Найди моё синее бархатное пальто.  Это я дарю вашей жене.  Оно стоит сто пятьдесят рублей (85 р.), я его только два раза (гораздо более 20) надевала.  Это я дарю вашей дочери <дамские часы>… я за них заплатила триста рублей (120 р.)» Чернышевский свято верит, что все оттенки смысла умное число передаёт.  Поэтому и не ищет особой дружбы со словами.

(продолжение следует)