«Уже Восторг в Растущем Зуде…»

Но термин «вовлечение» не просто оказался полезным в работе.  Он заставил Татарского задуматься над тем, кого и куда он вовлекает и, что самое главное, кто и куда вовлекает его.

Эти мысли первый раз посетили его, когда он читал статью под пышным названием «Уже Восторг в Растущем Зуде…», посвященным «культовым порнофильмам».  Автора статьи звали Саша Бло.  Если судить по тексту, это было холодное и утомлённое существо неопределённого пола, писавшее в перерывах мужду оргиями, чтобы донести своё мнение до десятка-другого таких же падших сверхчеловеков.  Тон Саша Бло брал такой, что делалось ясно: де Сад и Захер-Мазох не годятся в его круг даже швейцарами, а Чарли Мэнсон в лучшем случае сможет держать подсвечники.  Словом, его статья была совершенным по форме яблоком порока, червивым, вне всяких сомнений, лично древним змеем.

Но Татарский крутился в бизнесе уже давно.  Во-первых, он знал, что все эти яблоки годятся разве для того, чтобы выманивать подмосковных пэтэушников из райского сада детства.  Во-вторых, он сомневался в существовании культовых порнофильмов, – он готов был поверить в это только по предъявлении живых участников культа.  В-третьих, и главное, он хорошо знал самого этого Сашу Бло.

Это был немолодой, толстый, лысый и печальный отец троих детей.  Звали его Эдик.  Отрабатывая квартирную аренду, он писал сразу под тремя или четырьмя псевдонимами в несколько журналов и на любые темы.  Псевдоним «Бло» они придумали вместе с Татарским, заимствовав название у найденного под ванной флакона жидкости-стеклоочистителя ярко-голубого цвета (искали спрятанную женой Эдика водку).  В слове «БЛО» чувствовались неиссякаемые запасы жизненной силы и одновременно что-то негуманоидное, поэтому Эдик берёг его.  Он подписывал им только статьи, которые дышали такой беспредельной свободой и, так сказать, «амбивалетностью», что подпись вроде «Сидоров» или «Петухов» была бы нелепа.  В московских глянцевых журналах был большой спрос на эту амбивалентность, такой большой, что возникал вопрос – кто её внедряет?  Думать на эту тему было, если честно, страшновато, но, прочитав статью про восторг растущего зуда, Татарский вдруг понял: внедрял её не какой-нибудь демонический шпион, не какой-нибудь падший дух, принявший человеческое обличье, а Эдик.

Конечно, не один – на Москву было, наверно, сотни две-три таких Эдиков, универсалов, придушенных бытовым чадом и обременённых детьми.  Их жизнь проходила не среди кокаиновых линий, оргий и споров о Берроузе с Уорхоллом, как можно было бы заключить из их сочинений, а среди пелёнок и неизбывных московских тараканов.  В них не было ни снобской заносчивости, ни змеящейся похоти, ни холодного дендизма, ни наклонностей к люциферизму, ни даже реальной готовности хоть раз проглотить марку кислоты – несмотря на ежедневное употребление слова «кислотный».  Но у них были проблемы с пищеварением, деньгами и жильём, а внешне они напоминали не Гэри Олдмена, как хотелось верить после знакомства с их творчеством, а скорее Дэнни де Вито.

Татарский не мог устремиться доверчивым взглядом в даль, нарисованную для него Сашей Бло, потому что понимал физиологию возникновения этой дали из лысой головы придавленного жизнью Эдика, точно так же прикованного с своему компьютеру, как приковывали когда-то к пулемётам австрийских солдат.  Поверить в его продукт было труднее, чем прийти в возбуждение от телефонного секса, зная, что за охрипшим от страсти голосом собеседницы прячется не обещанная фотографией блондинка, а простуженная старуха, вяжущая носок и читающая набор стандартных фраз со шпаргалки, на которую у неё течёт из носа.

Об эмансипации

У автора явно нет устоявшегося мнения на этот счёт.  То он говорит, что «у мужчины мыслительная способность … от природы сильнее», то – что «в жизни больше встречается женщин, чем мужчин, умных от природы»; то и другое, как кажется одинаково искренне.  Непоследовательность проявляется особенно ярко, когда Вера Павловна решает учиться медицине и даже делает на этом поприще первые неуверенные шаги.  Но куда потом девается доктор Кирсанова, женщина-врач – неизвестно.  Похоже, доктор Куинн из неё так и не выходит; разве что Скарлетт О’Хара со швейной мастерской вместо лесопилки.

О сексе

Про это говорят все герои романа, от самых неприятных («Я, как человек положительный, интересуюсь более существенным.  Я рассматривал её бюст».  Золотые слова.) до самых возвышенных.  Есть какая-то грустная, очень русская ирония в том, свободу любви и половой жизни отстаивают люди, по натуре своей асексуальные.  У Веры Павловны с этим, конечно, всё в порядке, она только скована условностями эпохи и поэтому сублимирует секс в патологическую любовь к сливкам; но её передовые, развитые мужья ведут себя как полные извращенцы, каковыми, впрочем, и являются.  Обидно.

Об алюминии

Четвёртый сон Веры Павловны представляли то вдохновенной картиной будущего, то бредом недалёкого разночинца.  «Великолепная сервировка.  Всё алюминий и хрусталь».  Но мы же не можем требовать достоверности от картин будущего, это выше человеческих сил.  Вспомните фантастические фильмы 50 – 70 годов, со сверххарактерными причёсками и покроем костюмов.  Чернышевский, конечно, не Свифт, который чего только не предсказал; но есть же и у него про генную инженерию («Неужели это пшеница? Кто ж видел такие колосья? Кто ж видел такие зёрна?») и, самое удивительное, про государство Израиль.  В моем издании (1962 г.) к подробному описанию географической местности, куда автор поместил Новую Россию, стоит стыдливая сноска: «Речь идёт об Аравийской пустыне».  Ничего подобного, конечно: речь идёт о пустыне Негев и Синайском полуострове.  Это видно при сравнении текста с любой картой.  «С каждым годом люди, вы, русские, всё дальше отодвигаете границу пустыни на юг.  Другие работают в других странах: всем и много места, и довольно работы, и просторно, и обильно».  По крайней мере это пророчество сбылось, пусть и частично.

(продолжение следует)