February

February. Get ink, shed tears.

Write of it, sob your heart out, sing,

While torrential slush that roars

Burns in the blackness of the spring.

Go hire a buggy. For six grivnas,

Race through the noise of bells and wheels

To where the ink and all you grieving

Are muffled when the rain shower falls.

To where, like pears burnt black as charcoal,

A myriad rooks, plucked from the trees,

Fall down into the puddles, hurl

Dry sadness deep into the eyes.

Below, the wet black earth shows through,

With sudden cries the wind is pitted,

The more haphazard, the more true

The poetry that sobs its heart out.

Февраль

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочащая слякоть

Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен

Чрез благовест, чрез клик колес

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

Winter’s Night

Blizzards were blowing everywhere

Throughout the land.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

As midgets in the summer fly

Towards a flame,

The snowflakes from the yard swarmed to

The window pane.

And, on the glass, bright snowy rings

And arrows formed.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

And on the white illumined ceiling

Shadows were cast,

As arms and legs and destinies

Fatefully crossed.

Two slippers fell on to the floor

With a light sound,

And waxen tears dripped from the candle

On to a gown.

No object in the misty whiteness

Could be discerned.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

A mild draught coming from the corner

Blew on the candle,

Seduction’s heat raised two wings crosswise

As might an angel.

It snowed and snowed that February

All through the land.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

Зимняя ночь

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

Метель лепила на столе

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол,

И воск слезами с ночника

На платье капал.

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

***

There’ll be no one in the house

Save for twilight. All alone,

Winter’s day seen in the space that’s

Made by curtains left undrawn.

Only flash-past of the wet white

Snowflake clusters, glimpsed and gone.

Only roofs and snows, and save for

Roofs and snow – no one at home.

Once more, frost will trace its patterns,

I’ll be haunted once again

By my last-year’s melancholy,

By that other wintertime.

Once more I’ll be troubled by an

Old, un-expiated shame,

And the icy firewood famine

Will press on the window-pane.

But the quiver of intrusion

Through those curtain folds will run

Measuring silence with your footsteps,

Like the future, in you’ll come.

You’ll appear there in the doorway

Wearing something white and plain,

Something in the very stuff from

Which the snowflakes too are sewn.

***

Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.

Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк моховой.

Только крыши, снег и, кроме

Крыш и снега, – никого.

И опять зачертит иней,

И опять завертит мной

Прошлогоднее унынье

И дела зимы иной,

И опять кольнут доныне

Неотпущенной виной,

И окно по крестовине

Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере

Пробежит вторженья дрожь.

Тишину шагами меря,

Ты, как будущность, войдешь.

Ты появишься у двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.