Oh my dear maple, frozen stiff and bare,

Why do you stand bending in the blizzard there?

Have you seen a vision? Have you heard a babble?

Just like you are out for an idle ramble.

Like a tipsy warden,  walking  on the roadside,

You have stuck in snowdrift, hit by burning frost-bite.

I myself quite often lose my whereabouts,

Cannot find my house after drinking bouts.

Now I  see a willow, now some other trees, and

Sing them songs about summer in a blizzard.

I would think myself  to be a sort of maple,

Not a bare maple – verdant as in April.

And forgetting virtue, drunk as  drowned mouse,

I would hug a birch-tree like somebody”s spouse.

1925

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь нагнувшись под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,

Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скромность, одуревши в доску,

Как жену чужую, обнимал березку.

1925

February

February. Get ink, shed tears.

Write of it, sob your heart out, sing,

While torrential slush that roars

Burns in the blackness of the spring.

Go hire a buggy. For six grivnas,

Race through the noise of bells and wheels

To where the ink and all you grieving

Are muffled when the rain shower falls.

To where, like pears burnt black as charcoal,

A myriad rooks, plucked from the trees,

Fall down into the puddles, hurl

Dry sadness deep into the eyes.

Below, the wet black earth shows through,

With sudden cries the wind is pitted,

The more haphazard, the more true

The poetry that sobs its heart out.

Февраль

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочащая слякоть

Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен

Чрез благовест, чрез клик колес

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

Winter’s Night

Blizzards were blowing everywhere

Throughout the land.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

As midgets in the summer fly

Towards a flame,

The snowflakes from the yard swarmed to

The window pane.

And, on the glass, bright snowy rings

And arrows formed.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

And on the white illumined ceiling

Shadows were cast,

As arms and legs and destinies

Fatefully crossed.

Two slippers fell on to the floor

With a light sound,

And waxen tears dripped from the candle

On to a gown.

No object in the misty whiteness

Could be discerned.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

A mild draught coming from the corner

Blew on the candle,

Seduction’s heat raised two wings crosswise

As might an angel.

It snowed and snowed that February

All through the land.

A candle burned upon the table,

A candle burned.

Зимняя ночь

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

Метель лепила на столе

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол,

И воск слезами с ночника

На платье капал.

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

***

There’ll be no one in the house

Save for twilight. All alone,

Winter’s day seen in the space that’s

Made by curtains left undrawn.

Only flash-past of the wet white

Snowflake clusters, glimpsed and gone.

Only roofs and snows, and save for

Roofs and snow – no one at home.

Once more, frost will trace its patterns,

I’ll be haunted once again

By my last-year’s melancholy,

By that other wintertime.

Once more I’ll be troubled by an

Old, un-expiated shame,

And the icy firewood famine

Will press on the window-pane.

But the quiver of intrusion

Through those curtain folds will run

Measuring silence with your footsteps,

Like the future, in you’ll come.

You’ll appear there in the doorway

Wearing something white and plain,

Something in the very stuff from

Which the snowflakes too are sewn.

***

Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.

Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк моховой.

Только крыши, снег и, кроме

Крыш и снега, – никого.

И опять зачертит иней,

И опять завертит мной

Прошлогоднее унынье

И дела зимы иной,

И опять кольнут доныне

Неотпущенной виной,

И окно по крестовине

Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере

Пробежит вторженья дрожь.

Тишину шагами меря,

Ты, как будущность, войдешь.

Ты появишься у двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.

Unknown Woman

Above the restaurants in the evenings

The sultry air is wild and still,

And the decaying breath of spring

Drives drunken shouting.

Above the dusty distant lanes

The boredom of summer homes,

The baker’s gold sign barely shines

And a child’s crying rings out.

Each night, beyond the crossing gates,

With bowler hats tipped rakishly,

The practiced wits stroll with the ladies

Among the drainage ditches.

Out on the lake, oarlocks creak

And a woman starts to squeal,

While up in the sky, inured to it all,

The moon’s disk senselessly leers.

Each night my solitary friend

Is reflected in my glass,

Made meek and reeling, like myself,

By the mysterious, astringent liquid.

And drowsy lackeys lounge about

Beside the adjacent tables

While drunks with rabbit eyes cry out

“In vino veritas!”

And each night at a certain hour

(Or am I only dreaming it?),

A girl’s figure, swathed in silk,

Moves across the misty window.

And slowly passing among the drunks,

Always alone and unescorted,

Wafting a breath of perfume and mist,

She takes a table by the window.

And an air of ancient legend

Wreaths her resilient silks,

Her hat with its funereal plumes,

And her slender ringed hand.

And entranced by this strange nearness,

I look through her dark veil,

And see an enchanted shore

And a horizon enchanted.

Deep secrets are entrusted to me,

Someone’s sun is in my care,

And at every turn, astringent wine

Pierces my soul.

And drooping ostrich plumes

Waver in my brain,

And fathomless blue eyes

Bloom on the distant shore.

A treasure lies in my soul,

And the key belongs to me alone!

You are correct, you drunken fiend!

I know it: wine brings truth.

Незнакомка

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный

Бесмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной

Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

“In vino veritas!” кричат.

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

24 апреля 1906, Озерки