Эдгар Аллан По «Ворон»

Раз, когда я в глухую полночь,  бледный  и  утомленный,  размышлял  над

грудой драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я  в  полусне

ломал над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук, как  будто  кто-то

тихонько стукнул  в  дверь  моей  комнаты.  “Это  какой-нибудь  прохожий,  -

пробормотал я про себя, – стучит ко мне в  комнату,  -  прохожий,  и  больше

ничего”.

Ах, я  отлично  помню.  На  дворе  стоял  тогда  студеный  декабрь.

Догоравший в камине уголь обливал пол  светом,  в  котором  видна  была  его

агония. Я страстно ожидал наступления утра; напрасно  силился  я  утопить  в

своих книгах печаль по моей безвозвратно погибшей Леноре, по  драгоценной  и

лучезарной Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь  не  назовут

больше никогда.

И шорох  шелковых  пурпуровых  завес,  полный  печали  и  грез,  сильно

тревожил  меня,  наполнял  душу  мою  чудовищными,  неведомыми  мне   доселе

страхами, так что в конце концов, чтобы замедлить биение  своего  сердца,  я

встал и принялся повторять себе: “Это какой-нибудь прохожий,  который  хочет

войти ко мне; это какой-нибудь  запоздалый  прохожий  стучит  в  дверь  моей

комнаты; это он, и больше ничего”.

Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не  колеблясь,

сказал: “Кто бы там ни был, умоляю  вас,  простите  меня  ради  Бога;  дело,

видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо постучались, так тихо

подошли к двери моей комнаты, что я едва-едва  вас  расслышал”.  И  тогда  я

раскрыл дверь настежь, – был мрак и больше ничего.

Всматриваясь в этот мрак, я  долгое  время  стоял,  изумленный,  полный

страха и сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни один  смертный,

но молчанье  не  было  прервано  и  тишина  не  была  нарушена  ничем.  Было

прошептано одно только слово “Ленора”, и это слово произнес я. Эхо повторило

его, повторило, и больше ничего.

Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя  горела  как  в

огне, и я снова услышал стук, – стук сильнее прежнего. “Наверное,  -  сказал

я, – что-нибудь кроется за ставнями моего окна; посмотрю-ка, в чем там дело,

разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему сердцу.  Это  -  ветер,  и

больше ничего”.

Тогда я толкнул ставни,  и  в  окно,  громко  хлопая  крыльями,  влетел

величественный ворон, птица священных  дней  древности.  Он  не  выказал  ни

малейшего уважения; он не остановился, не запнулся ни на минуту, но с  миною

лорда и леди взгромоздился над дверью моей комнаты,  взгромоздился  на  бюст

Паллады над дверью моей комнаты, – взгромоздился, уселся и… больше ничего.

Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и  строгостью

своей физиономии вызвала в моем печальном воображении улыбку,  и  я  сказал:

“Хотя твоя голова и без шлема, и без щита, но ты все-таки не трусь, угрюмый,

старый ворон, путник с берегов ночи. Поведай,  как  зовут  тебя  на  берегах

плутоновой ночи”. Ворон каркнул: “Больше никогда!”

Я был крайне изумлен, что это неуклюжее  пернатое  созданье  так  легко

разумело человеческое слово, хотя ответ его и не имел  для  меня  особенного

смысла и ничуть не облегчил моей скорби; но, ведь, надо же сознаться, что ни

одному смертному не было дано видеть птицу над дверью своей  комнаты,  птицу

или зверя над дверью своей комнаты на высеченном бюсте, которым было бы  имя

_Больше никогда_!

Но ворон, взгромоздившись на спокойный бюст, произнес только  одно  это

слово, как будто в одно это слово он излил всю свою  душу.  Он  не  произнес

ничего более, он не пошевельнулся ни единым пером; я сказал тогда себе тихо:

“Друзья мои уже далеко улетели от меня; наступит утро, и этот так же покинет

меня, как мои прежние,  уже  исчезнувшие,  надежды”.  Тогда  птица  сказала:

“_Больше никогда_!”

Весь задрожал я, услыхав такой ответ, и сказал: “Без  сомнения,  слова,

произносимые птицею, были ее единственным знанием, которому она научилась  у

своего несчастного хозяина, которого неумолимое горе  мучило  без  отдыха  и

срока, пока его песни не стали заканчиваться одним и тем же  припевом,  пока

безвозвратно погибшие надежды не приняли меланхолического припева: “Никогда,

никогда больше!”

Но ворон снова вызвал в моей душе улыбку, и  я  подкатил  кресло  прямо

против птицы, напротив бюста и двери; затем, углубившись в бархатные подушки

кресла, я принялся думать  на  все  лады,  старался  разгадать,  что  хотела

сказать эта вещая птица древних дней,  что  хотела  сказать  эта  печальная,

неуклюжая,  злополучная,  худая  и  вещая  птица,  каркая   свое:   “_Больше

никогда_!”

Я оставался в таком положении, теряясь в мечтах и догадках, и, не

обращаясь ни с единым словом к птице, огненные глаза  которой  сжигали  меня

теперь до глубины сердца, я  все  силился  разгадать  тайну,  а  голова  моя

привольно покоилась на бархатной подушке, которую ласкал свет  лампы,  -  на

том фиолетовом бархате, ласкаемом светом лампы,  куда  она  уже  не  склонит

своей головки больше никогда!

Тогда мне показалось, что воздух начал мало-помалу наполняться  клубами

дыма, выходившего из кадила, которое  раскачивали  серафимы,  стопы  которых

скользили по коврам комнаты. “Несчастный! – вскричал я себе. – Бог твой чрез

своих ангелов дает тебе забвение, он посылает тебе бальзам  забвения,  чтобы

ты не вспоминал более о своей Леноре!  Пей,  пей  этот  целебный  бальзам  и

забудь погибшую безвозвратно Ленору!” Ворон каркнул: “Больше никогда!”

“Пророк! – сказал я, – злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки

пророк! Будь ты послан самим искусителем, будь ты выкинут, извергнут  бурею,

но ты – неустрашим: есть ли здесь, на этой пустынной, полной грез  земле,  в

этой обители скорбей, есть ли здесь, – поведай мне всю правду, умоляю  тебя,

- есть ли здесь бальзам забвенья? Скажи, не скрой, умоляю!”  Ворон  каркнул:

“Больше никогда!”

“Пророк! – сказал я, – злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки

пророк! Во имя этих небес, распростертых над нами,  во  имя  того  божества,

которому мы оба поклоняемся, поведай этой горестной душе, дано ли будет ей в

далеком Эдеме обнять ту святую, которую  ангелы  зовут  Ленорой,  прижать  к

груди мою милую, лучезарную Ленору!” Ворон каркнул: “Больше никогда!”

“Да будут же эти слова сигналом к нашей разлуке, птица  или  дьявол!  -

вскричал я, приподнявшись с кресла. – Иди снова на бурю,  вернись  к  берегу

плутоновой ночи, не оставляй здесь ни единого черного перышка, которое могло

бы напомнить о лжи, вышедшей из твоей души! Оставь мой приют

неоскверненным!  Покинь этот бюст над дверью моей комнаты. Вырви свой клюв

из моего сердца  и унеси свой призрачный образ подальше от моей двери!”

Ворон каркнул:  “Больше никогда!”

И ворон, неподвижный, все еще сидит на бледном бюсте Паллады,  как  раз

над дверью моей комнаты,  и  глаза  его  смотрят,  словно  глаза  мечтающего

дьявола; и свет лампы, падающий на него, бросает на пол его тень; и душа моя

из круга этой тени, колеблющейся по полу, не выйдет больше никогда!

(1885)

                                                       Переводчик неизвестен

Source:

http://9221.portfolio.artlimited.net/image/en/162653

После того как я долго и упорно учила немецкий язык, осталось в моей голове не очень много.  Одно стихотворение Гёте – «Цветок».  Наверное, нужно было учить больше стихотворений, чтобы была возможность возвращаться к ним вновь и вновь.  Ну, что ж, пусть будет только одно.

Tears

Tears… again these bitter tears,
For broken dreams that flew far away,
For dreaded sadness that nothing cheers,
For new darkness, that nothing keeps at bay.

What is to come? More such torment?
No, it’s enough… It is time to rest, let go,
And to forget the sounds of lament,
A heart is full and can stand it no more.

Who is singing in the shade of the birch tree?
The sounds are familiar–the tears again…
These tears are for my homeland and to me
They are full of longing, worry and pain.

I am in my beloved country; yet, my grave –
Heart languishes in tears, I weep…
Now it seems that only in a cold grave
I will be able to forget and find some sleep.

СЛЕЗЫ

Слезы… опять эти горькие слезы,
Безотрадная грусть и печаль;
Снова мрак… и разбитые грезы
Унеслись в бесконечную даль.

Что же дальше? Опять эти муки?
Нет, довольно… Пора отдохнуть
И забыть эти грустные звуки,
Уж и так истомилася грудь.

Кто поет там под сенью березы?
Звуки будто знакомые мне —
Это слезы опять… Это слезы
И тоска по родной стороне.

Но ведь я же на родине милой,
А в слезах истомил свою грудь.
Эх… лишь, видно, в холодной могиле
Я забыться могу и заснуть.

‹1911—1912›

Sergei Yesenin (4 Oct. 1895 – 27 Dec. 1925)

My Life

It appears, my life is fated to torment;

My way is dammed up by grief and distress.

My life has been severed from fun and enjoyment,

Vexation and wounds are afflicting my chest.

It seems I’m fated to suffer from pain.

All I have in this life are bad luck and misfortune.

I have suffered enough in this life, and again

Both my body and soul have been put to the torture.

The expanse, vast and hazy, promises joy,

Sighs and tears, however, are the real solutions.

A storm will break out, the thunder – oh boy! -

Will ruin the magical luscious illusions.

Now I know life’s deception, and nevertheless

I don’t want to complain of bad luck and misfortune.

So my soul doesn’t suffer from grief and distress,

No one ever can help to relieve me from torture.

 1911-1912

О политкорректности

С этим сложно.  Есть реверансы в сторону негров – в одном месте почему-то не прямые, а аллегорические, на примере белых и цветных кошек и, как уже было сказано, непоследовательные феминистические идеи.  Одна из героинь восхищается мисс Найтингель, «любимицей» всей Англии – и ничего, что она была «ангелом-утешителем в английских госпиталях Крыма и Сутари», то есть во вражеской армии.  Это очень благородно.  Но зато есть вопиющий антикитайский пассаж.  Начинается он с безграмотной посылки о том, что «между европейцами несравненно больше разнообразия, чем между китайцами», а потом доходит до откровенно фашистких высказываний про то, что «самый жестокий европеец очень кроток, самый трусливый очень храбр, самый сладострастный очень нравствен (противопоставление весьма характерное – В.С.) перед китайцем».  Интересно, переводили это в Китае?

О необыкновенном человеке

Когда мы в школе проходили «Что делать?», учительница задала нам минималисткую контрольную: нужно было написать одно слово, какая профессия была у Рахметова.  Я долго думал, потом написал «помещик».  Надо было, конечно, «революционер».  Я считаю, что всё-таки был тогда прав:  про револющионную деятельность Рахметова не сказано даже с оговорками, сказано про то, как он ставил перед собой идиотские препятствия и зачем-то героически их преодолевал.  А помещик был самый несомненный, и спонсор к тому же (у него были личные стипендиаты в провинциальных университетах).  Но тогда не было ещё такого слова.  А вообще – трудно представить себе боле зловещую фигуру.  Утешает только то, что у Чернышевского она совершенно опереточная.

О том, что делать?

«Что делать?» – один из немногих хрестоматийных русских романов, нелепости которого, как стилистические, так и идейные, видны как на ладони.  Это делает его идеальным материалом для школьной программы: такие произведения в нежном возрасте легко и приятно громить, а в этом процессе учиться анализировать и размышлять.  А научившись, можно вернуться к роману и увидеть, что он не так-то прост, что в нём есть психологизм, доходящий едва ли не до психоанализа, и какая-то писательская бравада, поднимающаяся иногда до взаправдашнего художественного бесстрашия.  Так что – читать.  Какой ещё может быть ответ?

Об эмансипации

У автора явно нет устоявшегося мнения на этот счёт.  То он говорит, что «у мужчины мыслительная способность … от природы сильнее», то – что «в жизни больше встречается женщин, чем мужчин, умных от природы»; то и другое, как кажется одинаково искренне.  Непоследовательность проявляется особенно ярко, когда Вера Павловна решает учиться медицине и даже делает на этом поприще первые неуверенные шаги.  Но куда потом девается доктор Кирсанова, женщина-врач – неизвестно.  Похоже, доктор Куинн из неё так и не выходит; разве что Скарлетт О’Хара со швейной мастерской вместо лесопилки.

О сексе

Про это говорят все герои романа, от самых неприятных («Я, как человек положительный, интересуюсь более существенным.  Я рассматривал её бюст».  Золотые слова.) до самых возвышенных.  Есть какая-то грустная, очень русская ирония в том, свободу любви и половой жизни отстаивают люди, по натуре своей асексуальные.  У Веры Павловны с этим, конечно, всё в порядке, она только скована условностями эпохи и поэтому сублимирует секс в патологическую любовь к сливкам; но её передовые, развитые мужья ведут себя как полные извращенцы, каковыми, впрочем, и являются.  Обидно.

Об алюминии

Четвёртый сон Веры Павловны представляли то вдохновенной картиной будущего, то бредом недалёкого разночинца.  «Великолепная сервировка.  Всё алюминий и хрусталь».  Но мы же не можем требовать достоверности от картин будущего, это выше человеческих сил.  Вспомните фантастические фильмы 50 – 70 годов, со сверххарактерными причёсками и покроем костюмов.  Чернышевский, конечно, не Свифт, который чего только не предсказал; но есть же и у него про генную инженерию («Неужели это пшеница? Кто ж видел такие колосья? Кто ж видел такие зёрна?») и, самое удивительное, про государство Израиль.  В моем издании (1962 г.) к подробному описанию географической местности, куда автор поместил Новую Россию, стоит стыдливая сноска: «Речь идёт об Аравийской пустыне».  Ничего подобного, конечно: речь идёт о пустыне Негев и Синайском полуострове.  Это видно при сравнении текста с любой картой.  «С каждым годом люди, вы, русские, всё дальше отодвигаете границу пустыни на юг.  Другие работают в других странах: всем и много места, и довольно работы, и просторно, и обильно».  По крайней мере это пророчество сбылось, пусть и частично.

(продолжение следует)

Н.Г. Чернышевский. Что делать?

статья Виктора Сонькина

была опубликована в «Русском журнале» 12 мая 2000 года.

О том чего в этой заметке не будет

Не будет издевательств над стилем сочинителя.  Хватит уже, наиздевались.  Всё это есть – и периоды, из которых не выбраться, и «долго они щупали бока одному из себя».  Всё правда, Фёдор Константинович.  Ну сказал же автор – «У меня нет ни тени художественного таланта.  Я даже и языком-то владею плохо.»  Какая разница, что кокетничал.  Отстаньте.

О художественном таланте

Нет, всё-таки скажем несколько слов и об этом – но только в защиту Чернышевского.  Он настолько не связан литературными условностями – не по литературной смелости, а по безнадёжности – что иногда попадаются у него странные и неожиданные прорывы, которых тогдашние читатели, вероятно, не замечали.  «Что и требовалось доказать: o-e-a-a-a-dum, как говорится по-латине.  Как говорится по-латине, «что и требовалось доказать», Вера Павловна не может расслышать».  Или ещё сильнее: «Кирсанов сидел, рассматривая свои пальцы, будто каждый из них – отвлечённая гипотеза».  Особенно пестрит такими перлами общение автора с «проницательным читателем».  «Но я торопливо хватаю первое, удобное для моей цели, что попалось под руку, – попалась салфетка, потому что я, переписав письмо отставного студента, сел завтракать, – итак, я схватываю салфетку и затыкаю ему рот».  Или – «я уж вижу, что до невозможности компрометирую Веру Павловну, вероятно проница…».  На этом главка обрывается.  По-моему, совсем неплохо.  Не говоря уже про обильное использование внутреннего монолога, неуклюжего, но вполне настоящего.  А одна из самых запоминающихся вспышек вынесена в скобки и к сюжету не имеет отношения.  Один из героев вспоминает картину из своей гусарской жизни: берейтор Захарченко говорит штаб-ротмистру Волынову: «Этого-то вислоухого привели мне объезжать, ваше благородие? Зазорно мне на него садиться-то».  А за полстраницы «Захарченко сидит на «Громобое»… и «Громобой» хорошо вытанцовывает под Захарченкой, только губы у «Громобоя» сильно порваны, в кровь».

О любви к цифрам

Чернышевский чрезвычайно любит цифры – не всякие, а те, которые обозначают денежные суммы.  Арифметически-финансовыми выкладками буквально пестрят некоторые страницы романа.  Это наверняка так проявляется тайная любовь, свойственная людям гуманитарного склада, к магии простых математических действий.  Но если столбцы с подсчётом сил нет даже просматривать, то в случаях попроще это выглядит трогательно и превращается в художественный приём.  «Найди моё синее бархатное пальто.  Это я дарю вашей жене.  Оно стоит сто пятьдесят рублей (85 р.), я его только два раза (гораздо более 20) надевала.  Это я дарю вашей дочери <дамские часы>… я за них заплатила триста рублей (120 р.)» Чернышевский свято верит, что все оттенки смысла умное число передаёт.  Поэтому и не ищет особой дружбы со словами.

(продолжение следует)

Sergei Yesenin (4 Oct. 1895 – 27 Dec. 1925)

* * *

No regret I feel, no pain, no sorrow,

Blossom blows away, a song is sung.

Overcome by autumn gold, tomorrow

I myself shall be no longer young.

You’ll not throb, heart, as before, but tremble,

Feeling chills that you have not yet known.

In bare feet you shall no more be tempted

Through the birch-print countryside to roam.

Roving spirit, ever now less often

Do you rouse a flame upon my lips.

Freshness I have lost, keen looks forgotten,

Feelings running at full flood I miss.

I’m austerer now in my desiring.

Life, were you real, or of fancy born?

It’s as if in spring I’ve been out riding

On a pink horse in the vibrant dawn.

In this world of ours we all are mortal,

Copper leaves from maples gently slide…

Ever blest was I to be accorded

Time for blossoming before I died.

1921

* * *

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком.

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! Ты все реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст.

О, моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях.

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

1921

«Кокаиновое «причастие» Фрейда»

статья Константина Кедрова, «Новые Известия»

Эти труды не входят в полное собрание сочинений Фрейда на немецком языке.  Кроме того, психоаналитик сделал все возможное, чтобы изгладить из памяти период своей жизни от 27 лет до 31 года.  Его научное честолюбие было в то время полностью нацелено на чудодейственные свойства кокаина.  Гениальный врач применял этот наркотик для исцеления своих пациентов и обильно потреблял его сам.  Именно в эти годы, предшествующие психоанализу, сформировались авторские мифы Фрейда, легшие в основу психоанализа.

Фрейд настолько увлекся кокаином, что предлагал его даже своей невесте.  С наивностью, непростительной для начинающего медика, он пытается на собственном примере доказать, что кокаин почти полностью безвреден, как чай и кофе.  Впоследствии Фрейд всё же почувствовал «адскую» зависимость от наркотика, но так и не смог полностью от него отказаться.  А это многое объясняет.

Специалисты-наркологи давно заметили, что многие эпизоды психоанализа напоминают наркотические видения.  Начнём хотя бы с учения об эротической энергии либидо, которое якобы разлито по всему телу младенца.  Эти построения полностью противоречат современным знаниям о физиологии.  Эротизм формируется далеко не сразу и в определённых эрогенных центрах, а многие люди, даже прожив жизнь, вырастив детей и внуков, так и не почувствовали радости эроса ни на психологическом, ни на физиологическом уровне.  В то же время восприятие всего своего тела как некоей сплошной эрогенной зоны свойтсвенно многим кокаинистам.  «Кокаина серебряной пылью» запорошены и финал XIX, и начало XX века.

Парадокс в том, что сплошная кокаиновая эрогенность приводит к притуплению эроса, предназначенному человеку природой.  А отсюда паническая боязнь импотенции, которая у Фрейда превратилась в ужас кастрации.

В собственных кокаиновых видениях и в наркотических признаниях своих пациентов Фрейд всё время натыкался на устрашающий образ отца, пожирающего или кастрирующего своих детей.  Увы, это тоже весьма типично для людей, ставших кокаинистами.  Первоначальная эйфория сменяется галлюцинаторными кошмарами.  Все эти вещи, конечно, существуют и в реальности, но проявлят себя лишь в стадии распада человека и общества.

(продолжение следует)

Я сохранила этот материал на компьютере.  Какой это был год я не помню.  Я посчитала это интересным тогда, а перечитав сейчас подумала, что это интересно и сейчас.  Хорошо, что Задорнов нашёл причину “преждевременного старения” и знает кто виноват и в чём, и какой нам нужен вектор развития.  Где у Земли находится пуп, я тоже не знаю.  Так что, решайте сами, стоило ли это писать, хранить и читать.

Из древних Вед

В 70-е годы с агитбригадой Московского авиационного института мы ходили по Северному морскому пути. Побывали не только на сухогрузах, но и на легендарных в то время атомоходах – “Ленине” и совсем новенькой “Арктике”. Больше всего мне понравился тогда ледокол “Красин”. После наших обшарпанных сухогрузов он казался пятизвездочной гостиницей.

ЭТО было мое первое в жизни знакомство с евроремонтом. Однако уже тогда я заметил, что персонал “Красина” потихоньку этот евроремонт разворовывает. Где-то были свинчены никелированные планки, где-то заменена розетка на нашу, даже умудрились вытащить блестящие шурупы из панелей и заменить на наши ржавые.

Через несколько лет я вспомнил о “Красине”, когда случилась авария в Чернобыле. Тогда мне увиделся и чернобыльский атомный реактор, как “Красин”, с вывинченными болтами. Когда же все это, недостроенное, бабахнуло, причем прямо перед первомайским парадом, верхушка вообще решила не объявлять об аварии. Подумаешь, пара тысяч человек заразится радиацией.

Виновны все

ПОЭТОМУ до сих пор мы и не находим виновных. Затонувшая подводная лодка и рухнувший самолет – это все у нас несчастные случаи, что означает: единого виновного у всех этих великих катастроф нет.

После беды с “Курском”, пожара на Останкинской башне и взрыва на “Пушкинской” во многих городах служили молебны, чтобы Господь Бог пожалел наконец Россию. Бог уже сам не знает, как еще он может нас защитить. Какой-то чиновник в мэрии взял взятку за разрешение густо поставить в подземном переходе коммерческие ларьки. Совсем в другом конце страны чуть за меньшую мзду таможенник не стал осматривать машину с наркотиками. Милиция, вместо того чтобы заниматься наркоторговцами, увлеклась проверкой документов у хорошеньких девушек на улицах. Кто-то вынес с завода в штанах немножко взрывчатого вещества, чтобы на вырученные деньги съездить летом на юг, а кто-то решил этой взрывчаткой подорвать своего коллегу заодно с его ларьком на “Пушкинской” в столице.

Образована комиссия по расследованию. В нее войдут: чиновник мэрии, взявший взятку; помощник, не раз пропускавший “товар” под видом стирального порошка; солидный представитель милиции, ежедневно собирающий дань с участковых, обирающих непрописанных студенток; и депутат, чью предвыборную кампанию финансировал сам заказчик взрыва. И кого эта комиссия найдет? Ни одна комиссия еще не нашла ни одного виновного, потому что это очень сложно – найти самого себя.

Есть что скрывать

ЧТО произошло, то и будет скрывать созданная комиссия. Еще надо скрывать, у кого из генералов-штабистов сколько денег в офшоре, каковы были размеры взяток за списывание наших спасательных подводных лодок в утиль и сколько разрешили цэрэушники украсть нашим правительственным чинам из кредита МВФ за развал военных заводов и успешную подготовку кризиса.

У всех правительств времен правления Ельцина была одна общая черта: статьи бюджета, из которых нельзя было украсть, или вычеркивались из бюджета, или сводились до того минимума, когда и не украсть не жалко. К таким статьям расхода и была приписана наша армия. Однако, то, что “не жалко” было не украсть на уровне вице-премьеров, очень жалко было не украсть армейской верхушке. Многие из них начинали свое обучение скрытым финансовым схемам и узнали, что такое офшор еще при расформировании частей и гарнизонов в ГДР. В продажу пошли ордена, автоматы, пулеметы, все виды оружия, в том числе и секретного. Этот вид бизнеса разросся до продажи маршрутов десантников в Чечне и размыканием кольца окруженного противника. А сколько наши генералы за взятки подписали контрактов на продажу подводных лодок в утиль? Продали даже две самые секретные маленькие спасательные подводные лодки. Единственные в мире! Зависть всех натовцев! Интересно, что, перейдя из коммунистической партии в православие, генералы стали гораздо меньше бояться Страшного суда. Видимо, Страшный суд перестал для них быть реальностью сразу после развала Комитета государственной безопасности.

Многие реформаторы учились в американских учебных цэрэушных заведениях, а, значит, попутно с разграблением бюджета решали не менее главную задачу – превращения мощи нашей армии просто в мощи.

Все на продажу

ПРИЧИНЫ всех катастроф в том, что по России прокатилась гражданская война. И все ее признаки налицо. Во всех странах бывшего СССР русские люди брошены на произвол националистам. Даже слово для них было придумано – “соотечественники”. Вроде как и не наши, не родные, а так, просто похожие на “отечественных”. Бюджетники отлучены настолько от государства, что их тоже пора называть соотечественниками.

Я не считаю Бориса Николаевича человеком черным для России. Но он слишком любил, когда ему говорили хвалебные слова. Поэтому хозяевами России стали те, у кого нет чести и достоинства. Для кого Россия стала их Родиной только после того, как они украли в ней столько, что уже не могли ее не любить. Постепенно за десять лет Россия была переведена не на самоуправление, а на самоворовство. Поголовная вороватость стала чертой характера зомбированной массы людей. В этом и причина всех катастроф. Если этого не понять, то главная катастрофа впереди. Не случайно ли Россия своими контурами напоминает подводную лодку?

Но Россия, несмотря ни на что, держится не на Березовских, Гусинских и Чубайсах, а на таких людях, как наши погибшие моряки. Они заглушили реактор, обесточили подводную лодку, понимая, что этим подписывают себе окончательный приговор. Они поступили как те, кто во время войны закрывал грудью амбразуру, как настоящие русские люди. Они написали записки. Эти записки – нам всем. Они поняли, что произошло. Поэтому этих записок больше всего и боялись наши штабисты. Главные секреты – в последних словах моряков. Мы их не узнаем. “Извините, – скажут нам, – военный секрет”.

Но какие секреты, если Совет безопасности по сути возглавлял Березовский! Поэтому говорить о каких-то сохранившихся чудо-секретах в России несколько наивно. Недаром за эти годы было провалено множество ставок наших резидентов во всем мире.

Хотя на самом деле секрет в другом. Почему лица и животы генералов-штабистов гораздо шире и круглее солдатских? Я сознательно называю их штабистами, потому что не хочу пачкать слово “военные”.

Кто-то из моряков мечтал заработать достаточно денег, чтобы купить своей молодой семье новую квартиру или съездить с женой и детьми на юг. Теперь вдовам выплатили компенсации. Кто-то получил квартиру. Только для того, чтобы всего этого добиться, морякам пришлось погибнуть. Они ушли, как в тех давних строчках о войне, “не долюбив, не докурив последней папиросы”. Я вижу, как у многих наших людей что-то расшевелила в душе гибель нашей подводной лодки, она показала, что душа России еще не превратилась в очерствевший придаток вороватого мозга. Даже у отпетых ворюг слезы появлялись на глазах.

Значит, мы не безнадежны. Я считаю, что моряки своей смертью искупили часть нашего всеобщего великого греха. Они умерли, чтобы аура России стала светлее. Недаром после “Курска” сразу случился пожар на телевидении. Это был знак Господа. Мол, подумайте в этой бестелевизорной тишине, сделайте вывод. Задумайтесь над гораздо более серьезными проблемами, нежели просто поиск виновного.

Воровство – к стандарту

ЭТОЙ статьей мне хочется вызвать у людей презрение к воровству, к тем реформам, которые наши законные воры проводили, заманивая нас в западную цивилизацию, а заманили в западню. И напомнить, что в России всегда существовали в первую очередь честь и достоинство. Поэтому российская армия и была все эти столетия непобедимой и лишь тогда проигрывала сражения, когда во главе ее стояли предатели.

Но признаки хороших перемен, по-моему, уже есть. Все жулики, воры, присосавшиеся к бюджетному пирогу, подкармливаемые из одноразовой посуды Западом журналисты, эмигранты, которые строят из себя наших учителей; банкиры, финансисты, бизнесмены, прочие бывшие в законе – в один голос пугают нас, что теперь будет еще хуже. Это значит, становится лучше.

Мне нравится, что сегодня обозначилась и национальная политика с вектором на Восток в противовес американскому пупу земли, который за последние годы и с учетом президентских выборов продолжает нам упорно доказывать, что он пуп тупиковой ветви человечества. И губернаторов приструнили, и зарплаты стали выплачивать. Олигархи сбегают и уже так не любят свою Родину, как при Ельцине. У банкиров глазенки забегали. По зрачкам, как по пням с годовыми кольцами, видать, кто сколько откусил от государственного пирога. За многих соотечественников сегодня власть заступается даже в присосавшихся к России странах. И воровство, похоже, скоро будет приведено к евростандарту, то есть упорядочено, потому что нельзя его искоренить полностью: строй может развалиться. Воровские связи после ельцинских реформ стали единственными движущими силами экономики. Да и с любым, кто решится на искоренение воровства, расправятся те, кого уже много лет не страшит Страшный суд и кто стал черной слизью нашей новейшей истории.

Михаил ЗАДОРНОВ