Пелевин, «Generation П», стр. 330

«Вытесняющий Вау-фактор в наших душах…»

Часто бывает – говоришь с человеком и вроде нравятся чем-то его слова и кажется, что есть в них какая-то доля правды, а потом вдруг замечаешь, что майка на нём старая, тапки стоптанные, штаны заштопаны на колене, а мебель в его комнате потёртая и дешёвая.  Вглядываешься пристальней, и видишь кругом незаметные прежде следы унизительной бедности, и понимаешь, что всё сделанное и передуманное собеседником в жизни не привело его к той единственной победе, которую так хотелось одержать тем далёким майским утром, когда, сжав зубы, двавл себе слово не проиграть, хотя и не очень ещё ясно было, с кем играешь и на что.  И хоть с тех пор это вовсе не стало яснее, сразу теряешь интерес к его словам, и хочется сказать ему на прощание что-нибудь приятное и уйти поскорей и заняться, наконец, делами.

Так действует в наших душах вытесняющий вау-фактор.  Но Татарский, попав под его неощутимый удар, не подал виду, что разговор с Гиреевым перестал быть ему интересен, потому что в голову ему пришла одна мысль.  Подождав, пока Гиреев замолчит, он потянулся, зевнул и как бы невзначай спросил:

– Слушай, кстати, — а у тебя мухоморы ещё остались?

Пелевин, «Generation П», стр. 268

«Анальный Вау-фактор в наших душах…»

Часто бывает – проезжаешь в белом «мерседесе» мимо автобусной остановки, видишь людей, Бог знает сколько времени остервенело ждущих своего автобуса, и вдруг замечаешь, что кто-то из них мутно и вроде бы даже с завистью глядит на тебя.  И на секунду веришь, что этот украденный у неведомого бюргера аппарат, ещё не до конца растаможенный в братской Белоруссии, но уже подозрительно стучащий мотором с перебитыми номерами, и правда трофей, свидетельствующий о полной и окончательной победе над жизнью.  И волна горячей дрожи проходит по телу; гордо отворачиваешь лицо от стоящих на остановке и решаешь в своем сердце, что не зря прошёл через известно что и жизнь удалась.

Так действует в наших душах анальный вау-фактор.  Но Татарскому никак не удавалось испытать его сладостной щекотки.  Возможно, дело было в какой-то особой последождевой апатичности представителей среднего класса, жавшихся на своих остановках.  Или, может быть, Татарский просто слишком нервничал – предстоял просмотр его работы, на котором должен был присутствовать сам Азадовский.  А может, дело было в сбоях, которые в последнее время стал давать социальный локатор в его душе.

«Если смотреть на происходящее с точки зрения чистой анимации, — думал он, оглядывая экипажи соседей по пробке, – то все понятия у нас перевёрнуты.  Для небесного «Силикона», который обсчитывает весь этот мир, мятый «Запорожец» куда более сложная работа, чем новый «БМВ», который три года обдували в аэродинамических трубах.  Так что всё дело в криэйторах и сценаристах.  Но какая же гадина написала этот сценарий?  И кто тот зритель, который жрёт свою пиццу, глядя на этот экран?  И самое главное, неужели всё это происходит только для того, чтобы какая-то жирная надмирная тушка наварила себе что-то вроде денег на чём-то вроде рекламы?

Victor Pelevin “Generation “П”"

Откровение любой глубины и широты неизбежно упрётся в слова. А слова неизбежно упрутся в себя.”  Виктор Пелевин “Generation “П”".

===============================================

Victor Pelevin “Chapaev and Void”, page 124

===============================================

Her beauty had a sobering effect, there was something simple and slightly wistful in it...

Мне было грустно от абсолютной недостижимости её красоты; я знал, что к ней так же бессмысленно тянуться вожделеющими руками, как пытаться зачерпнуть закат мусорным ведром.

The absolute unattainability of her beauty made me sad; I knew that stretching my lusting hands to her was as senseless as trying to scoop sunset with a garbage can.

Source: http://www.topnews.in/files/Universe-Work.jpg

Виктор Пелевин «Т», page 157

Эта мысль привела его в себя.  В вечности всё было по-прежнему.

«Вот ещё раз так нырну, – понял Т., – и никогда не вынырну… И на этом всё?  Неужели я просто возник на мгновение из серого сумрака, чтобы опять раствориться в нём без следа?  И обещание чуда и счастья, которое было в небе, в листьях, в солнце –всё ложь?  Нет, не может быть…  Думать!  О чём угодно…  Кстати, выясняются интересные вещи.  Главные вопросы современности вовсе не «что делать?» и «кто виноват?».  Они совсем другие – «где я?» и «кто здесь?».  И в любой жизни рано или поздно наступает момент, когда это больше невозможно от себя скрывать.  Но когда это наконец доходит, общественности уже ничего не объяснишь…»

Даже самая короткая остановка в мышлении была жуткой, потому что сознание начинало исчезать.  Как выяснилось, оно было чем-то вроде напряжения между полюсами магнита: для его существования нужна была мысль и тот, кто её думает, иначе сознавать было нечего и некому. Поэтому, чтобы сознание не исчезло, следовало постоянно его расчёсывать, заново создавая весь магнит.

«Недаром, – подумал Т., – в мире столько суеты.  Именно этим люди и занимаются – постоянно расчёсывают себя и так называемую вселенную, чтобы не пропасть безо всякого следа.  Граблями, телескопами, чем угодно.  Прячутся от вечности, в которую не пронести ни крупицы того, чем мы когда-то были… А вот русский крестьянин не размышляет о загробном, а спокойно обустраивается в настоящем.  И не надо искать ничего сверх простого народного разумения, ибо оно спасает от бездны.  Когда умирает мужик, в бездну падать просто нечему.  Это и есть единственное спасение, которое бывает.  А вот жизнь, посвящённая умствованию, как раз создаёт того, кто с ужасом в бездну рушится, не имея ни малейшего шанса, потому что какой тут, спрашивается, можеть быть шанс?  Пока сохраняется тот, кто входит, оставь надежду, всяк сюда входящий…  Верно сказано – будьте как дети.  Ибо дети в подобных обстоятельствах никуда не падают – они сами бездна…»

Ум, лишённый опоры на органы чувств и предоставленный сам себе, оказался чем-то вроде листа бумаги, стремящегося повернуться к вечности под таким углом, чтобы вся его площадь исчезла, стянувшись в неощутимо тонкую линию.

«И сразу видно, – испуганно думал Т., – что никакого мыслителя за этими спазмами нет, а все спирали колеблющихся умопосторений – просто жульническая попытка заставить существовать то, чего на самом деле никогда не было.  Мало того, что не было и нет, ему даже и взяться неоткуда.  Однако, хоть попытка совершенно жульническая, он всё же какое-то время работала…  Вот это и была жизнь.»

 Source: http://static.dezeen.com/uploads/2007/04/gift-light.jpg

Виктор Пелевин «Т», page 89

Судьба света

Ты не строка в Книге Жизни, а её читатель.  Тот свет, который делает страницу видимой.  Но суть всех земных историй в том, что этот вечный свет плетётся за пачкотнёй ничтожных авторов и не в силах возвыситься до своей настоящей судьбы – до тех пор, пока об этом не будет сказано в Книге…  Впрочем, только свет может знать, в чём судьба света.

Соловьёв

Light’s Fate

You are not just a line in a Book of Life, but its reader.  That light that makes a page visible.  But the essence of all the earth stories is that this eternal light drags itself after the daub of worthless authors and is not capable of rising itself to its real fate – until it would be mentioned in the Book… – However, only light can know, the destiny of light.

Solovyev

Виктор Пелевин «Т», page 296

Ум – это безумная обезьяна, несущаяся к пропасти.  Причём мысль о том, что ум – это безумная обезьяна, несущаяся к пропасти, есть не что иное, как кокетливая попытка безумной обезьяны поправить причёску на пути к обрыву.

 

Соловьёв

 

Mind is an insane monkey rushing to an abyss.  Moreover, the thought that mind is an insane monkey rushing to an abyss is nothing else but a coquettish attempt of the insane monkey to smooth her hair on the way to the precipice.

 

Solovyev

Victor Pelevin “The Sacred Book of Werewolf”

Have you seen the hit of the last Venice Biennale – the haystack in which the first Belarusian postmodernist, Mikolai Klimaksovich, hid from his local police inspector for four years?  Alexander called this work plagiaristic and told Brian about the similar haystack famously used before the revolution by Vladimir Lenin.  Brian observed that repetition is not necessarily plagiarism, it is the very essence of the postmodern, or – to put it in broader terms – the foundation of the modern cultural gestalt, which is manifested in everything, from the cloning of sheep to remakes of old movies, for what else can you do after the end of history?  Brian said it was precisely Klimaksovich’s use of quotation that made him a postmodernist, not a plagiarizer.  But Alexander objected that no quotations would ever have saved this Klimaksovich from the Russian police, and history might have come to an end in Belarus, but there was not sign of it breaking down yet in Russia.

Then Brian showed Alexander a work by Asuro Keshami, one which he regards with especial affection, not least owing to the serious investment required for its production and installation.  Keshami’s work, inspired by the oeuvre of Camille Paglia, of whom you must have heard, consists of an immense tube of red plastic with projections on the inside in the form of white fangs.  It is proposed to install in the open air in one of London’s sports stadiums.

And now I am getting to the point.  One of the most serious problems in the world of modern art is the invention of original and fresh verbal interpretations of a work.  Literally just a few phrases are required, which can be reprinted in the catalogues and reviews.  This apparently trivial detail can often decide the fate of a piece of art.  It is very important here to be able to perceive things from an unexpected, shocking angle, and your friend, with his barbarically fresh view of the world, does this remarkably well.  Therefore, Brian would like permission to use the ideas expressed by Alexander yesterday for the conceptual support of the installation.  The accompanying text which I include below is by way of being a fusion of Brian’s and Alexander’s ideas:

Asuro Keshami’s work ‘VD-42 CC’ combines the languages of different areas – engineering, technology and science.  At the base level the subject-matter is the overcoming  of space: physical space, the space of taboo and the space of our subconscious fears.  The languages of engineering and technology deal with the material from which the object is constructed, but the artist addresses the viewer in the language of emotions.  When the viewer learns that certain people have given this little queer fifteen million pounds to stretch out a huge imitation-leather cunt above an abandoned soccer pitch, he remembers what he does in his own life and how much he is paid for it, then he looks at the photo of this little queer in his horn-rimmed spectacles and funny jacket, and experiences confusion and bewilderment bordering on the feeling that the German philosopher Martin Heidegger called ‘abandonment’ (Geworfenheit).  The viewer is invited to concentrate on these feelings, which constitute the precise aesthetic effect that the installation attempts to achieve.

*****************************************************************************************

“Veni,Vidi,Vici” means:

“I came, I saw, I conquered”

-Julius Caesar-

*****************************************************************************************

The famous expression “Veni,Vidi,Vici” (”I came, I saw, I conquered”) applied to certain people with the motto “Cool-headed, hot-hearted professionals with clean hands” has been eloquently transformed by Victor Pelevin into

“f-cked, killed, buried, dug out and f-cked again”

and, trust me, it is an understatement.

Виктор Пелевин «Числа»

- …Не для себя стараюсь.  Ты хоть знаешь, сколько людей в цепочке,

Стёпа вспомнил, что недавно, совсем в другой вселенной, уже слышал эту фразу.

-         Знаю, – сказал он. – Вся страна.

-         Это раньше была вся страна.  А теперь всеь свободный мир, понял, нет?  И несвободный мир тоже.

-         Понял, понял.  Классная у тебя работа, Лебёдкин.  Пришёл, увидел, победил.

-         Это раньше было – пришёл, увидел, победил, – хохотнул Лебёдкин.  А теперь знаешь как?  Вы-бал, убил, закопал, раскопал и опять вы-бал.  Темп жизни совсем другой.

Современный художник

Современный художник – это анальная проститутка с нарисованной жопой и зашитым ртом.  А галерист – это человек, который ухитряется состоять при ней сутенёром духа несмотря на абсолютную бездуховность происходящего.

Писатель

Что самое важное для писателя? Это иметь злобное, омрачённое, ревнивое и завистливое эго.  Если оно есть, то всё остальное приложится.

My own translation

Modern Artist

A modern artist is an anal prostitute with a painted ass and sewn mouth.  And a gallerist is a person who manages to be a spiritual souteneur (pimp) for that artist despite the absolute non-existence of any spirituality of the reality.

Modern Writer

What is the most important thing for a writer?  To have a spiteful, malicious, darkened, jealous and envious ego.  If he has that, the rest will come.

Catchword: gallerist

Filed under: Language, English, Subject, Arts & Literature

Part of speech: n.

Quotation: A fashionable new word is bubbling up in the New York art scene: gallerist, as a substitute for art dealer. Not, of course, just any art dealer. A gallerist is directly involved with the care and feeding of artists, rather than with the quick turnover of art objects.…Some suggest it derives from the French galeriste, long used by top gallery personages in France to distinguish themselves from the mere marchand de tableaux, or picture merchant. Others say it came from Germany, where galerist or galeristin denotes, respectively, a male or female gallery owner.

Source: http://www.doubletongued.org/index.php/citations/gallerist_1/

 

souteneur 

“man who lives on the earnings of or or more prostitutes under his protection,” 1906, from Fr., lit. “protector,” from soutenir “to sustain” (see sustain).

 

Source: http://dictionary.reference.com/browse/souteneur